Картёжник

Повесть у костра

Кувшин миллионера или исповедь карточного маклера

Горящий огонь. Костёр. Глядя на него, часто задумываешься о прошедших днях и годах. Оцениваешь, вновь переживаешь свою жизнь. Часто, сидя у костра, люди рассказывают свои сокровенные тайны и истории из жизни, о которых, может быть, никогда никому не говорили.

Повесть у костра, рассказанная нашим земляком за котелком крепкого чая, вначале казалась нам историей людей тех тяжёлых военных и послевоенных лет. Позже она перешла немного в философский разговор. А закончилась совершенно неожиданным поворотом и признанием. Оказалось, что это был не просто картёжник, а история человека… Хотя, давайте всё по порядку.

«… шум ресторана я любил
как красивую женщину,
или бокал дорогого вина.
В комнате отдыха, закрыв глаза,
я плыл в зале в этой ауре дурмана»

Когда началась война, пацаны 1925 – 30 г.г. рождения рвались на фронт. Пыл поубавился, когда с войны потянулись фронтовики – калеки:

  • Безрукие,
  • Слепые,
  • А самое страшное сумасшедшие.

Они воевали днём и ночью, где попало, как попало. Они орали:

  • за родину,
  • за Сталина,
  • Гитлер капут,
  • Gott mit uns (С нами Бог).

Дури добавляла фронтовая железная кружка бурячного самогона. Часто для крепости в самогоне тушили зажжённый резиновый сапог. Рассказывали, что немцы – фронтовики даже нюхать это пойло боялись, а руссиш Иван после двух кружек становился необузданным зверем.

В пьяных драках использовались самодельные кастеты, ножи, финки, но ствол был самым авторитетным орудием пьяных разборок. Но самое страшное это пьяный сумасшедший. Застывшие мозги после третьей кружки самогона начинали подавать неадекватные команды, а мускулистые руки могли всадить столовую вилку в глаз соседу по столу чайной. Откусить ухо или нос было секундой дела, тогда лицо превращалось в кровавое месиво. В драку не вмешивались – всё затихало само собой. Через неделю – две все раны заживали как на собаке, и всё повторялось по- новой. Жизнь бурлила, била ключом.

У нас во дворе, таких как я, называли «нагулянный». Их было полно до войны. Моя мать часто ворчала на меня — «чёрт нагулянный». Фамилия моя была Липшиц, звать Михаил, отчество Абрамович – и это решало всё. Еврейская разбавленная кровь сработала. Мать была хохлушкой, папа еврей с Грузии.

23 августа 1943 года, когда второй раз освободили город Харьков, не став ждать повестки от Красно – Баварского райвоенкома, а без стука открыл дверь на первом этаже полуразрушенного здания. За столом сидел лысый майор – танкист. Вместо ноги из под стола выглядывала деревянная дыбка.

Медкомиссия состояла из трёх человек. Все они были студентки третьего курса Харьковского медицинского института. Когда разделся для осмотра, молодые врачихи, покраснев, отвернулись. Мой клювовидный носяра говорил о многом. Военком сделал мне замечание, на что я ответил: «У него своя голова на плечах». На этом медкомиссия закончилась, меня направили в пехотную дивизию поваром. Военкому представил аттестат повара – официанта третьего разряда. Зам. по тылу дивизии объявил мне, что пока не сварю украинский борщ, переодевать в военную форму не будет, а это значило – пехота.

Я старался изо всех сил возле трёхведёрного чугунного котла, готовя зелёный украинский борщ. В голове звучали слова – наставления учителей: «Главное, чтобы никто не подсматривал, как и с чего готовится варево».

Для приготовления борща пошло:

  • 3 кг щирицы,
  • 3 кг гичи бурака,
  • 1 кг листьев хрена с чесноком,
  • Отварной красный буряк,
  • Топинамбур,
  • А самое главное – три хорошо вымоченные тушки домашних котов.

Борщ был заправлен помидорами надзелень, а зажарка из тощего жирка молодых котиков. Готовый борщ два часа томился завёрнутый в плащ-палатку, как в русской печи. Начальство были «кацапы». После щей мой борщ им показался баявым. Меня не только переодели в военную форму, а стали величать по имени отчеству – Михаил Абрамович.

Так началась моя карьера повара – официанта. Часто слышал как молодые девчонки из прачечной, поглядывая на меня, пели:

Так я становился любимцем публики. Девчонки обстирывали меня, жалели. Мой нос производил впечатление, особенно на молодиц – вдов. Се ля ви – такова жизнь.

Любил смотреть и слушать, как едят мужчины с поросячьим желудком. Они не едят, а хлебают, проглатывая полуразжёванную пищу. У таких людей мощные челюсти, здоровые зубы, а вместо желудка – мешок. Голодными, а они всегда надголодь, могут проглотить прокисший суп, борщ, кашу, стакан постного масла с молоком. Две фронтовые кружки самогона по 300 гр – это норма. Во время рукопашной, живым из таких лап не выходил ни один Ганс.

Такими качествами обладал мой послевоенный друг. Он был немым, но хорошо слышал и видел. Язык у него вырвали за карточный долг в штрафбате под Курском – списали на ранение.

Дружба между нами не клеилась. Я чувствовал, что он что-то не договаривает, всё время на чеку. Меня насторожила татуировка на плече – «Шнапс». Периодически он пропадал из Харькова на одну – две недели. А когда появлялся, был неразговорчив, замкнут.

Единственно, что меня радовало, это желание играть в карты, а они всегда были при нём. Картёжник научил меня правильно сдавать партию, различать карты по задней рубашке, запоминать ходы. А самое главное предложил мне сотрудничать в карточных партиях. Стратегия действия была предложена им. За основу был взят кувшин для вина. Оставалось придумать язык семафора, который во время игры стоял бы на соседнем столе и был бы доступен для меня.

За полгода совместных тренировок мы достигли взаимопонимания между горшком и игроком. В ответственный момент, когда нужна была подсказка, я брал горшок, шёл к игровому столу мимо картёжников со спины, смотрел карты. Налив сухого вина по бокалам, ставил горшок с информацией на подсобный стол. Если подсмотреть не удавалось, уходил в подсобную кладовочку с окошком на игроков и в цейсовский морской бинокль как на ладони видел карту противника. Дальше семафор – горшок. Система дачи информации срабатывала надёжно. Но всё надо было делать быстро и хладнокровно. Иначе смотрящий вычислит подлог.

Эта подсказка стоила мне языка – сказал Шнапс. Тренировки с горшком мы проводили каждый день. И уже через год – полтора свободно говорили горшком – семафором. Это была наша тайна. Но чувствовал и видел, что он человек с двойным дном.

Деньги потекли рекой, хотя знал, что дважды в одну и ту же  реку не войдёшь. Шум ресторана я любил как красивую женщину или бокал дорогого вина. В комнате отдыха, закрыв глаза, я плыл в зале в этой ауре дурмана.

День на день и раз на раз не приходились – нужна была крыша. Через евреев вышел на авторитетов Москалёвки и Шатиловки (районы Харькова) не с кастетами, а стволами. Они жили по неписанным законам.

Зная отлично грузинский язык, батя мой был как и Лаврентий Павлович мингрел, я легко общался с авторитетными гостями – гастролёрами из Грузии, в том числе с королями 36 К. Используя горшок – семафор, Шнапс со спокойствием снайпера разделывался с гостями. Под утро мешок с деньгами стоял у моих ног.

Чтобы замести следы, мы брали такси до Люботина, а оттуда на «Победе» по домам – в Мерефу, Зелёный Гай (Харьковская обл.). Даже я не знал, что Шнапс жил в Зеленогайском тубдиспансере и числился санитаром морга. Всё было продумано. В морг было три заезда и два выхода на Харьков, Мерефу, Лозовую. Его конспирации могли позавидовать агенты «СМЕРШа».  При желании Шнапс мог приобрести новый паспорт умершего одногодка или похоронить ныне здравствующего Шнапса, но об этом я узнал много лет спустя.

Что значит «Абвер». После окончания войны, бывшие агенты спецслужб Вермахта с «железными» поддельными документами как птенцы Керенского разлетелись по Советской империи. Страну лихорадило:

  • Лаврентия Павловича с железной гвардией убрали,
  • гнилая дружба Хрущов – Жуков закончилась,
  • Кремлёвские заговоры Молотов – Каганович и примкнувший к ним Шипилов завершилась бескровно,
  • Карибский кризис,
  • Уволены в запас два миллиона кадровых военных, которые не понаслышке знали Вермахт,
  • А тут ещё денежная реформа.

Кто поверит, что собственным горбом заработаны миллионы. Появились первые седины, а следом мысли о смысле жизни. Се ля ви – такова жизнь.

Верным оставался только один горшок – семафор. Но без напарника система не работала.

В ресторане стала меняться публика, появились военные мундиры без погон и денег. На государевой службе не разбогатеешь, а тут где-то пропал Шнапс. Помои в ведре стали не такими жирными. На «Победах» и «Волгах» стали ездить молодые фунциклеры, но болото дышало, зверь был жив. Это я видел по ночной публике в брильянтах и с золотыми подсигарами. Никто не хотел пасть свиней и коров. Партия взялась за крепостных крестьян. Паспорта подождут, а тут ещё атомная бомба. Поглядывая  на ведро с помоями и объедками, часто думал – не пришлось бы хлебать из ведра с больным желудком. Се ля ви – такова жизнь.

Я стал лысеть как папа еврей, но начальство ресторана продолжало меня ценить за мою трезвость, молчаливость, интеллигентность. За смену трижды менял костюмы, туфли к ним, рубашки с галстуком. Женщины Бальзаковского возраста были без ума от меня. Директриса Фаина Альбертовна была одинокая и ещё не старая еврейка. И я понял, где спрятаны мои бриллианты и золотой подсигар. Глиняный кувшин без дела пылился в шкафу. Кто бы мог подумать.

Прошли годы. Как-то на пьяных посиделках начальник конвоя КГБ, друг семьи, рассказал, что в Волчанском районе ликвидирована группа офицеров «Абвера», собиравших сведения о химкомбинате в посёлке Шебекино Белгородского района Курской области уже явно не для  несуществующего Вермахта. Интерес представляло химоружие, а не стиральный порошок первого этажа огромного комбината. Группой «Абвер» отбирались пробы почвы, воды с реки, воздуха. Разговоры рабочих о производстве подавались в отчетах. Их было двое. Первому ещё в 42 году ампутировали ногу под инвалида войны, другому вырвали язык для имитации контузии… У меня не произвольно вырвалось – Шнапс. Глаза начальника конвоя КГБ округлились. Действительно, медленно сказал он… на правом плече немого была наколка Шнапс. Разговор сам по себе прекратился.

… Моросил мелкий осенний дождь. В электричке было холодно и безлюдно. Я безразлично глянул в окно. На перроне одиноко стоял старик в дорогой одежде 40х – 50х годов. Туфли в галошах, армейской комсоставовской кожанке, фетровой шляпе с широкими полями, с бородкой под Кагановича Лазарь Моисеевича. В руках он держал дорогую трость. Сердце ёкнуло. Неужели это был он, мой партнёр по картам – Липшиц Михаил Абрамович. Электричка дрогнула. Пустой перрон медленно поплыл не оставляя надежду на встречу с другом. В голове всплыла мелодия под аккордеон в ресторане вокзала «Мишка, Мишка где твоя улыбка…». Мои губы шептали – Михаил Абрамович отзовись! Я твой Шнапс… а может мне показалось. Ствол парабеллума оттягивал карман, документы были безупречны. Got t mit uns (с нами Бог).

На остановке Липовая роща в вагон ввалились молодые фраера. Под гитару они пели: «Все говорят, что весною опасно очень в Одессу попасть, встретишь девчонку, полюбишь напрасно, сердце покоя не даст». Я вытащил таблетку валидола и положил себе под язык. Се ля ви (такова жизнь). Это были молодые туристы, возвращающиеся из далёкого похода. А может это был хвост? Я вышел из электрички. Всё было тихо. Да… я старею.

Морг одиноко освещала лампочка, все двери были взяты под замок. Из сторожки раздавался толи стон толи храп. Вам кого? – послышалось из темноты. Рука медленно потянулась к парабеллуму. Да… я старею. Из темноты вышел молодой парень спортивного телосложения, хорошо игравший в электричке. Это был майор контрразведки Пархоменко. Может, договоримся, — предложил я. Парень улыбнулся и сказал: «Будем посмотреть, гер Шнапс». Это уже кое-что подумал я. Се ля ви. «Русиш зольдат, Вермахт зольдат…». Но Мишка. Эх, Мишка, Мишка, где твоя улыбка… Я понял кто меня сдал.

Послесловие.

Михаил Абрамович Липшиц был подполковник контрразведки, прекрасный семьянин. Благодаря нему Шнапс был перевербован и долгое время давал ложную информацию об оборонной промышленности . Память об «Абвере» — именной парабеллум и старый глиняный кувшин – семафор. Кто бы мог подумать… Такова жизнь.

Так долго продолжаться не могло. Румынские спецслужбы «Сигуранца» заподозрили двойную игру Шнапса. Показалось подозрительным:

  • Несовместимость технологических процессов изготовления двух боевых отравляющих веществ, обнаруженных в пробах сточных вод,
  • Свободное перемещение на лодке санитарно – защитной зоне военного производства, при отборе паводковых вод реки Старый Оскол.

Согласно радиограммы под кодовым названием «Лодочник», Шнапс был ликвидирован спецслужбами «Сигуранца». На вскрытии следов насилия не обнаружено. Да, дважды в одну реку не войдёшь.

Память о Шнапсе – орден боевого Красного Знамени (посмертно), да заросшая безымянная могила на 17-м кладбище г. Харькова. Се ля ви (такова жизнь).

Он ещё немного посидел у костра, не отрывая глаз от горящего огня. Глубоко вздохнул, выпил глоток крепкого чая и ушёл в темноту так же неожиданно, как и появился.

Повесть у костра записал и подготовил Владимир Рожков.

Спасибо, Володя!!! Ты смог передать не только рассказ ветерана, но и все чувства, переживания, глубокий подтекст его рассказа.

Понравилась публикация!?Хотите получать новые прямо в свой почтовый ящик? Для Вас-легко! Впишите Ваше имя: *
Ваш e-mail: *

 

Краеведение

А какие интересные истории у костра рассказывали у Вас.

Пишите в комментариях

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...
Рубрика: Краеведение. Метки: , , , , , . Вы можете добавить постоянную ссылку в закладки.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

* Copy This Password *

* Type Or Paste Password Here *